"Люди Старой Церкви" - воспоминания архимандрита Пимена наместника обители

 

 

В Церкви – я с малолетства, но один из самых важных периодов моего христианского становления наступил лет в двенадцать – и это было лучшее время детства. Я тогда почти ежедневно и по многу часов проводил в маленьком кладбищенском храме Скопина, небольшого городка Рязанской области. Люди, которых тогда узнал, особо дороги сердцу по сей день. Для меня они стали, как я называю, людьми Старой Церкви, хотя кто-то, может быть, и не сочтет Старой - Церковь советского периода.

Теперь из них в живых остались только два человека – отец Вячеслав, которому пошел седьмой десяток, и отец Иоанн, ему за пятьдесят. Всего же тех, кто служил тогда в Никольском храме Скопина или трудился при нем, было более двадцати человек.  С тех пор, как я стал священником, не было у меня Божественной Литургии, когда бы не вспомнил о каждом из них.  Надеюсь, что когда-нибудь Господь соберет нас всех вместе и вновь даст возможность увидеться. Мне сейчас – тридцать семь, и я – наместник монастыря – вполне зрелый человек, но до сих пор тоскую по ним, своим учителям.  Я не идеализирую их, прекрасно помня о сложностях характеров и неидеальных взаимоотношениях друг с другом, но каждый из них преподал мне свой урок, пытаясь научить любви к Богу, к Церкви, к ближнему.  Научить быть человеком, ценить простоту, доброту, искренность и не подлость в человеческих отношениях. Эти ценности для меня даже имеют свой аромат – тот особый запах, которым был тогда пропитан каждый храм Старой Церкви.

Сейчас нет проблем с церковными благовониями. Море производителей предлагают афонский, греческий ладан. Наши храмы порой чем только не благоухают. Но иногда, мне кажется, что это только внешний запах.  Софринский ладан советского периода священники называли «смерть попам и старухам» – настолько он был едкий – даже в горле першило. Но, смешиваясь еще с чем-то неуловимым, он пронизывал не только стены, но и людей, живших по удивительным законам веры. И этот их запах проникал в меня вместе с теми законами, которые они для меня открывали.  Это были очень простые люди. Они не изрекали пророчеств, не цитировали богословских трудов. Они просто жили в ежедневных трудах и заботах, скорбя, ропща, и порой переругиваясь, но при этом, пытаясь каждый миг соотносить свои поступки с тем, чего ждет от них Господь.  

Никогда не забуду просфорницу Никольского храма – Татьяну Никитичну, мы, ребята, ее называли матушкой. Ей самой в свое время достались особые Учителя Веры. Брат матушки в годы безбожия двадцатого века иподиаконствовал у епископа Скопинского Игнатия, впоследствии арестованного, расстрелянного и причисленного Святой Церковью к лику святых.

Сама матушка, хотя какая она матушка – пожилая женщина, давшая обет Богу жить в девстве, никогда не ела мяса. Собственно, и похлебки у нее всегда были постными. Проще еду придумать сложно. Основное блюдо – щи из квашенной капусты. В тех щах – только вода, соль, капуста да пережарка на подсолнечном масле из лука с морковью. Вкус той похлебки помню до сих пор. Спросил бы у меня кто сегодня, что бы я выбрал: щей матушки Татьяны или какой-нибудь деликатес…  Сколько раз пытался делать такие щи сам, просил кого-то… Нет, не выходит. Думаю, причина особого вкуса была проста – Татьяна Никитична жила с непрестанной молитвой, и не было такого, чтобы она хоть что-то делала без нее. Неудивительно, что именно матушка была старшей просфорницей. Она жила глубоко церковной жизнью. Была строгой к себе, внимательной к людям и неустанно заботлива о том доме Божием, в котором трудилась.

Помню еще одного удивительного человека на приходе – протодиакона Василия Реутова. В храме он получал немного. Жена ушла из жизни намного раньше него, поэтому дом держался на отце Василии. Он разводил кур, коз, содержал огородик. Успевал все: от засолки огурцов до пения духовных кантов. Было у него и хобби: класть печи. Своими руками от начала до конца построил дом, в котором всегда горела лампадка. Тяжелая мужицкая работа его особо радовала. Его единственными выходными днями (без службы в храме) всю жизнь были только четверги, точнее, время с 15 часов среды до 15 часов четверга. Вот в эти четверги – в свое «свободное» время – он и «отдыхал», предаваясь любимому хобби.

Был он двухметрового роста – худой исполин с седыми волосами до плеч, завивавшимися к концам, с огромными, как лопаты, руками, обладавший густым басом и жиденькой бородкой.  Он сам был невероятным тружеником, и в других сильно ценил умение и желание трудиться. Как-то раз приехал в храм молодой священник: не тучный, но в теле, при том – довольно высокий, хотя по сравнению с отцом Василием… Вот стоит новый батюшка – отец Иоанн – в храме, на клиросе, положил руку на аналой. А она у него белая, тонкокожая… Отец Василий тут же с легкой язвочкой пробасил: «Ручки-то какие, как у трутня – вот рабочая-то рука какой должна быть», и закрыл батюшкину руку своей – огромной, шершавой, мозолистой, с крупными жилами. Посмеялись они по-доброму вместе с отцом Иоанном.

Он был человеком с большим чувством юмора, его фразы долго передавались из уст в уста. Помню в начале 90-х Скопин, как и многие другие города России, захлестнула преступность. В бандитских перестрелках гибли многие, а хоронить своих товарищей они любили помпезно, с обязательным пением хора, множеством цветов. Прихожане роптали, но священники не могли отказать в отпевании крещеных, хоть и беспутных людей, при этом сами были не очень довольны проявлением такого рода бандитского благочестия. И вот в ожидании очередного такого отпевания, отец протодиакон недовольно басит в алтаре: «Со святыми упокой, разгильдяй был такой».

Он, всегда трепетно относившийся к вопросам веры, и в других не переносил лицемерного к ним отношения. Сам никогда не воспринимал служение в Церкви, как работу, и это качество было у всех людей того периода. У них не было такого – заболел, значит, не пойду на службу. Это сейчас мы жалеем себя по любому поводу, то одну службу пропустим, то другую, и все – по уважительной причине. А тогда они не могли и дня прожить без Церкви. И благодаря им мне потом тоже всегда Церкви было мало.

Я, подросток, впервые увидел отца Василия, когда ему было за шестьдесят. Меня поразил его бас на «Утверди Боже»: протодиакон всегда солировал в правом хоре. На несколько лет он стал для меня главным учителем в постижении церковного пения. Одновременно нас пришло помогать в храм шестеро подростков. И все поначалу сильно боялись высоченного и громогласного протодиакона. Потом, лучше узнав его, по-сыновьи полюбили. И чем бы не занимался каждый – пел на клиросе, помогал в алтаре – у отца Василия для нас всегда были и дельный совет, и легкое язвительное замечание.

Как-то в наш храм Владыка на сорокоуст прислал молодого, только рукоположенного диакона, который службы еще толком не знал. Произнес как положено: «Паки и паки», а дальше забыл, в храме повисла долгая пауза, а из алтаря доносится: «съели дьякона собаки».

Вот и я читаю, к примеру, «Апостол», громко и не очень умело – слышу знакомый ехидный бас: «Надо ему дать почитать главу «Типикона» о безумных воплях в церкви. Не знаешь, Денис, что это такое? А ты возьми да почитай!».

Мне никак не давалось запомнить музыкальные фразы третьего и седьмого гласов, и я постоянно приставал к отцу Василию за помощью. Он справился со своей учительской задачей блестяще: до сих пор, если хочу запеть тот или иной глас, словно слышу его голос: «Чтобы не потеряться на третьем гласе, вспоминай: «А мы за дровами поехали и обратно приехали». На тот мотив и пой. А на седьмой глас: «По ельничку, по березничку летали пташечки». Прошло более двадцати пяти лет, но только канонарху в храме нужно возвестить глас седьмый, у меня в голове возникает музыка с ельничком и березничком.

Трепетное отношение отца Василия к богослужению, к церковному пению передавалось и нам.  Петь меня поставили на левый клирос с несколькими старушками. Это сейчас только придет в храм мальчишка, его сразу – в алтарь. А я тогда понимал, что достиг чего-то грандиозного в жизни – стал певчим левого клироса, и мне доверили на службе «Трисвятое по Отче наш». Когда в первый раз мне разрешили читать Шестопсалмие, то дня три готовился и ночь перед тем, как идти в храм, не спал, волновался. Какое это было счастье получить разрешение в будни при трех молящихся в храме почитать Шестопсалмие в кладбищенской районной церквушке. Я с уроков сбегал из школы, чтобы петь на Литургии. И от трепета на солею не смел наступить.

Но пели действительно замечательно. Подходил протодиакон петь Евхаристический канон, пел требный священник, несколько подростков, старушки – из нас чуть ли не кафедральный хор получался. Когда никого не было дома я пел «Милость мира», представляя, что пою в хоре. Вот уже 15 лет как я в священном сане, но до сих пор чувствую, что не могу наслужиться. Кто-то говорит, что перегорел, а мне хочется, и, если Бог даст жизни, служить до глубокой старости.

В нашем Никольском храме служили всего три священника и один протодиакон, и каждый из них старался, чтобы мы полюбили красоту и величие службы. А иногда пытался и заинтриговать каким-нибудь неожиданным вопросом.

Например, подойдет отец Иоанн и спросит ни с того ни с сего: «А в каком облачении должен служить священник, если Пасха совпадает с Благовещением, и как этот праздник называется», а сам смотрит лукаво. Не для того спрашивает, чтоб поймать, ведь я всего-то школьник, а он окончил Московскую духовную семинарию – пытается мой мозг включить, чтобы мне интересно стало.  Так просто, по-житейски, они воспитывали в нас желание больше читать, больше узнавать, и нам в самом деле было очень интересно, хотелось в этой каше вариться без конца.

Отец Василий был заядлым банщиком и в пятницу вечером обязательно собирал отцов храма в бане, вот уж где были самые интересные разговоры. Со временем на такие банные посиделки стали звать и нас, ребятишек, рассказывая удивительные истории из жизни их Старой Церкви.  

Но прежде чем оказать такое доверие, к нам довольно долго приглядывались.

Помню такую историю.  Был у нас священник – отец Вячеслав. После службы он как-то доверил мне нести свой портфель. Это была великая честь. Но, как только мы подошли к дому, его мама, обычно приветливая Зоя Филаретовна, резко заругала сына-священника: «Ты что делаешь! Зачем детей в церковь привлекаешь? Тебе в прошлый раз мало попало?». При этом Зоя Филаретовна неплохо меня знала, так как пела в храме рядом со мной на клиросе. Такая ее реакция была вовсе не признаком плохого характера: хотя уже наступали 90-ые годы, люди, знавшие о преследовании верующих, еще были настолько напуганы, что не очень доверяли окружающим. Лишь, когда в храме убедились, что я не враг и не причиню церковному сообществу вреда, когда поняли, что я, как некий сосуд, готовый перенять их знания и отношусь к учению как к святыне, стали намного откровеннее.

Священники относились к нам как своим детям. Мы ели из одной тарелки с ними, я оставался посидеть с их детьми. И это позволяло нам не только разглядеть их домашнюю жизнь, но и почувствовать насколько вся она была пронизана верой. Они не писали научных и богословских трудов, журнальных статей, может, имели скромные познания, но зато щедро делились с нами своим духовным и жизненным опытом.

В храме нас подростков трудилось шестеро, и каждый из нас остался в Церкви: один епископ, один архимандрит, четверо протоиереев.

Но нашим учителям было неважно: примем ли мы сан или в каком сане окажемся. Им важно было передать тем, кто на их взгляд, желал узнать Церковь – Евангельское учение, передать, принятый ими однажды церковный уклад, и сохранить эту преемственность. Думаю, они делали это не вполне осознано, а ведомые Святым Духом, который был в них, который с Апостольских времен, на протяжении многих веков есть и будет в Церкви.

     Глубоко верю словам Спасителя, который сказал: «Создам Церковь Свою, и врата ада ее не одолеют». Я убежден, что Церковь Божия на нас не закончится и свято место пусто не будет никогда. Они, наши учителя, сделали все, что было в их силах, чтобы в том вакууме веры, найти людей, могущих услышать зов Господний и передать им свои знания, свою Церковь.  

Детство кончилось. После Скопина я уехал учиться в семинарию. Домой даже на каникулы не удавалось выбраться, так как в 90-ые годы мы жили очень трудно, и я пытался хоть что-то подработать, чтобы слезть с маминой шеи. А в двухтысячных – начали, как в сводках с фронта, приходить трагические вести: умер этот, умер тот. Для мня это была невосполнимая утрата. Прошли годы, и только со временем я смог оценить, что же именно для меня сделали эти простые великие русские люди.

Наместник монастыря святых Царственных Страстотерпцев в урочище Ганина яма архимандрит Пимен